День Радио — 2

Когда я вернулся из армии, передо мной встал вопрос трудоустройства: по суровым советским законам  перерыв в трудовой деятельности и/или учёбе не должен был превышать  2 недель. Иначе — прерывание стажа, административные неприятности и даже урезание пенсии. К этому тогда относились серьёзно.
После недолгих раздумий я пошёл работать… радистом на стадион «Связист», что в Сокольниках. Правда, здесь обязанности радиста были совсем не те, что в армии, и мне приходилось совмещать  работу радиста и электромонтёра. Зато у меня был самый удобный график — сутки-трое. В моём распоряжении был крохотный радиоузел, в котором стоял старый, но рабочий магнитофон «Днiпро» с претензией на студийность, микрофон на чугунной стойке и всякая техническая мелочёвка. А на территории стадиона висели громкоговорители (так называемые колокольчики), обеспечивавшие не очень качественный, но зато громкий звук. И я объявлял в микрофон, какие команды играют сегодня и завтра, ставил музыку и даже клеил свои первые «радиопередачи», состоявшие в основном из интервью со спортивными деятелями районного масштаба и спортивных же маршей. Самый популярный — футбольный марш я ставил каждый раз, когда начинался ответственный матч, и на поле выбегали игроки.  Это был особо торжественный момент,  а катушка с маршем  всегда была под рукой на почётном месте.
Однажды я притащил на дежурство свой собственный магнитофон  Grundig — подарок отца, кторый звучал куда лучше, чем Днiпро. И поставил плёнку с записями Джорджа Харрисона. Было яркое и морозное январское воскресенье, зимние каникулы, и по ледяным дорожкам стадиона катались взрослые и дети. Моя любимая песня «My Sweet Lord» звучала чуть ли не на все Сокольники, и мне было радостно и светло на душе. Потом меня вызвал директор и сказал, что это была идеологическая диверсия, что он от меня такого не ожидал,  и что выговор по комсомольской линии мне не объявлен лишь потому, что я — единственный комсомолец в коллективе.
Потом, спустя месяц, я поставил катушку с Бобом Диланом. На этот раз  у меня была заготовлена заметка из Комсомольской Правды, где рассказывалось о том, что Боб Дилан посредством своих песен борется против идеологии капитализма и о том,  как тяжко ему живётся в мире чистогана.  Благодарность мне, правда, не объявили, но мой счёт с Анатолием Василичем стал 1:1, а моя благонадёжность более не подвергалась сомнению.
Потом была перестройка, в Москве появилась первая FM-станция, а на стадионе — первый FM-тюнер. И администрация стадиона с удивлением обнаружила, что на всю страну можно крутить и Харрисона, и Аббу, и Smokie, и прочие идеологические диверсии, включая даже Deep Purple и Black Sabbath.
Но это уже — совсем другая история.

PS Недавно я побывал на Связисте и почувствовал, что время там течёт совсем по-другому, чем в остальной Москве. А Ильич стоит как новенький — как в добрые старые времена, когда мы с Егорычем красили его в  день его рождения.

День Победы

Как только появилась эта песня про День Победы, так сразу стало общим местом, что это — праздник со слезами на глазах. И ведь так оно и есть.
Мой дед, Сергей Жемайтис, ушёл на фронт в первые дни войны и через два месяца был убит немецким снайпером. Ему было 32 года. У него остались жена и две маленьких дочери, одна из них позже стала моей мамой. Я слушал её и бабушкины рассказы про войну, про эвакуацию, про то, как дедову двустволку обменяли на несколько буханок хлеба, когда совсем нечего было есть. Я тогда мало что понимал, но бабушка часто плакала, вспоминая, как всё это было, и я, маленький мальчик, плакал вместе с ней.
Там, где я рос и играл с ребятами, был косогор, на который после войны свозили грунт и мусор с полей сражений Подмосковья. Мы играли на этом косогоре, он был нашей детской площадкой. Там мы находили гильзы от винтовочных и пулемётных патронов, и они были нашими игрушками. Мы были детьми детей войны, и хотя сами этой войны не видели, память о ней была где-то вот тут, совсем рядом. Мы играли «в войнушку», и в этой игре были «наши» и «фашисты».
В 1991 году совсем незамеченной прошла в Москве важная акция. Три десятка немцев прибыли в Москву, чтобы от имени немецкого народа попросить прощения у советских (тогда ещё) людей. Это была делегация христиан, и большую часть пути — через Польшу, Белоруссию и так до Москвы — они проделали ПЕШКОМ. Только когда кто-то очень уставал, ему разрешалось немного отдохнуть в автобусе сопровождения, который ехал в темпе пешеходов. Акция покаяния должна была состояться на Красной Площади. Но немцев под благовидным предлогом не пустили в центр столицы. Им предоставили большой дом культуры на окраине, и там собралось около сотни москвичей, оповещённых по сарафанному радио. Немцы встали перед русскими на колени на сцене ДК  и попросили у них прощения за причинённые страдания, за то, что из Германии в нашу страну пришла война. Я был там. Я переводил. Я плакал.
Несколько лет назад, уже в нулевые, мы с моим коллегой, немецким журналистом,  были в Петербурге и делали большую передачу о блокаде Ленинграда для немецкого радио. Мы были в музее блокадного Ленинграда, говорили с людьми, пережившими блокаду, записали множество интервью. Люди рассказывали об этом так, как будто это было вчера. Мы побывали на Пискарёвском кладбище, где похоронены жертвы блокады. И там мой коллега разрыдался и сказал мне, что ему стыдно, что он родился немцем. Потом мы это, разумеется, не вспоминали.
Сегодня чиновники моего родного города потратили 40 с лишним миллионов рублей на то, чтобы разогнать тучи над Москвой и посредством парада продемонстрировать всему миру, а главное — нам самим, —  боевую мощь нашей державы. Сколько стоил керосин, чтобы заправить пролетевшие над нами железки (а летали они несколько раз — репетировали) — это, наверное, военная тайна. Сколько заплатили устроителям, ведущим и участникам разных «победных» концертов, которые сверкали и заливались на всех главных каналах телевизора — это уже тайна коммерческая.
Зато ветеранам, которых сегодня осталось совсем немного,  показали, что о них ещё помнят: им налили по фронтовой чарке, накормили кашей и устроили в парках танцы. А ещё подарили солдатские фляги из старых советских запасов, а на их брезентовые чехлы нанесли добротные надписи с числом 65.
Главный итог — день Победы стал днём большого шоу, в том числе и политического. Днём шоу-бизнеса.
С праздником, дорогие соотечественники!
Со слезами на глазах.

День Радио — 1

День Радио — странный день. Для большинства людей он и не праздник вовсе. А для меня — праздник втройне.
1. В семидесятые годы юноши должны были поступать на службу в Советскую Армию уже с военной специальностью. Волею судеб выпало мне получить специальность радиотелеграфиста, или, по-простому, радиста.  Полгода я ходил на занятия в радиотехническую школу вместе с тремя десятками таких же, как я, допризывников района. Зато, когда нас призвали в СА, мы уже были радистами 3-го класса. И сразу, минуя учебку,  пошли на боевое дежурство. Дежурство это заключалось в том, что мы, рядовые,  сидели в резиновых наушниках перед огромными греющимися ламповыми приёмниками, и каждый был настроен на свою частоту. И когда начиналась передача посредством азбуки Морзе (точка — тире, тати-тати), мы должны были записать остро отточенным карандашом её содержание на специальном бланке. Обычно это была непонятная комбинация из букв и цифр, но сам процесс написания был очень ответственным. Мы принимали неизвестные сообщения от неизвестного нам абонента, а потом приходил прапорщик и уносил радиограмму — видимо на расшифровку, или куда там было положено её уносить.
Или же нам приносили бланк с таким же непонятным текстом, и мы передавали его неизвестному абоненту в какой-то точке земного шара. Единственно возможной обратной связью с неизвестным коллегой было попросить повторить кусочек текста, если что-то не понял или не успел записать. Или запросить вести передачу медленнее, но это было, как бы это сказать, — дурным тоном.
Для всяких таких стандартных просьб и команд были свои сокращения, обычно из трёх согласных. ЩРЩ — передавайте быстрее, ЩРС — предавайте медленнее и т.п. Кстати, ДМБ — это именно наше, радиотелеграфное обозначение слова дембель, и оно получило распространение во всех остальных родах войск. Мы понимали, что являемся лишь маленькими колёсиками в огромной армейской системе, но отдавали себе отчёт в том, что в этих шифрограммах содержатся важные сведения о передислокации целых дивизий, испытаниях новейших бомбардировщиков и прочих ужасно важных вещах. И если мы перепутаем цифру или напишем не ту букву на бланке, какую-нибудь далёкую дивизию отправят на Кубу вместо Магадана, или какой-нибудь эшелон направят не к той границе, где собирается на нас напасть потенциальный враг. А что такой враг есть, что он не дремлет и что его зовут Западный Милитаризм  — это мы знали наверняка.

Я никогда не был технарём, скорее тяготел к гуманитарным ценностям, что и привело меня позже в языковой ВУЗ. Но именно с тех пор я нахожу эстетическое удовольствие в разглядывании и прослушивании старой винтажной техники. Особенно ламповой. В том числе военной — вся эта аппаратура делалась на совесть. Ламповый звук, который мы тогда не ценили, — это совершенно особый мир, и любители тратят сейчас огромные деньги на ламповые преды и усилители, чтобы слушать через них музыку.
А вот азбука Морзе официально больше нигде не применяется. Надобность в ней отпала, так как появились всякие декодеры и энкодеры и прочие цифровые и программные инструменты для передачи на расстояние и шифровки/дешифровки  сообщений. Но есть ещё любители — РАДИОлюбители, которые передают друг другу сообщения на этом языке.
С праздником, дорогие товарищи!

Продолжение следует…